Посвящается донскому казаку Николаю Шалову

ДА БУДУТ ДЕТИ НАШИ, ТАКИМИ КАК ОН!
Глаза того, кто был с тобой всегда. Волосы цвета снега на полуденном солнце. Жизнь – десятерым хватит и детям их останется. «Хозяин тайги» - охотник-промысловик. «Бог огня» - кочегар. «Первый после священника» - кузнец-оружейник. Не по чину брату-солдату подневольный «зоновский» ножик, отдал свой – особым способом откованный – таежный, а тот, даром, что мужской, охотничий, перекочевал на кухню да и прикипел к женским рукам. «Ему жена сказала, мол, ножик-то теплый, - рассказывает кузнец-оружейник Николай Николаевич Шалов. – Казалось бы, оружие должно быть «холодным», ан нет, будет оно таким, каким откует его мастер. У моих клинков на острие – добро».

ДА БУДУТ ДЕТИ НАШИ, ТАКИМИ КАК ОН!
В год как добычу – намертво – маленькие пальчики хватали гриву коня, а тоненький сыромятный пояс впервые брал тяжесть родовой шашки: «Принимайте казака!» В семь деревянный – точная копия боевого - клинок в окрепший уже руке принимал первый – отцов – вызов: «Бей!» В четырнадцать своя собственная сабля, узнавшая вкус вражьей крови, голосовала на Кругу: «Любо!» Им – крылатым воином Дона - пугали детей. Его тенью – как живым щитом – закрывали дорогу «дикого поля». Его убивали навылет – в грудь, в спину и в душу.

«Да какие ж мы казаки!» - усмехнуться старики на станичной «таможне», и будут смотреть вслед – долго-долго – пока не вернется. «Это генетическая память!» - ахнет учитель, когда «сырой» еще ученик с первого раза – на лету – повторит удар, об который не один раз «споткнулась» его собственная твердая рука. «Вот она!» - долгожданным ветром умоет пот с лица победа – победа на турнире – и из рук кузнеца-оружейника примет отцом взятую с боя родовую шашку сына. И поплывет стальной клиночек через времена по судьбам чайкой-молитвой: да будут дети наши, такими как он!
Длинный – белый – клинок должен сочетать в одной полосе свойства взаимоисключающие: он должен быть гибким, амортизирующим и одновременно звонким, держащим жало. Сделай его мягким - и он не сломается, но вместе с ударом примет рану-зазубрину. Сделай твердым – и он рассыплется от удара как стекло. «Мой клинок по длине имеет разные качества, - признается кузнец-оружейник Николай Николаевич Шалов. – На острие он белее твердый, а у рукояти – более мягкий. Только так сподручнее и нанести, и принять удар».

Четыре года он шел по следу. Хрустело, ломалось, рвалось, вело при закалке, хотелось бросить, бросал, но снова и снова возвращался, чтобы ответить – в первую очередь самому себе – на один единственный и быть может самый важный вопрос: как? Как кузнецы века тому назад на глаз, на вздох и на взмах могли ковать уникальное произведение человеческого гения – длинный клинок? И его услышали. И ему ответили. Не словом. Знаком. Древним как мир. Привычным как восход и закат солнца, и потому, увы, давно неприметным в суете мирской жизни. «Подсказкой мне стал крест, - рассказывает Николай Николаевич. – Я попробовал калить строго по сторонам света: с востока на запад – не получилось, а с севера на юг – вытянулся клиночек в струну. «Вот оно! - подумал я. – Поймал-таки технологию!»
С полночи на поддень из земли через огонь по маслу в воду – так рождается клинок. Гни его дугой хоть посолонь, хоть противосолонь – он разогнется без малейшей деформации. Таких – клинков с большой буквы – не только у Николая Николаевича, но и у самых именитых мастеров-оружейников было меньше чем пальцев на правой руке. Они достойны Дмитрия Донского, Дениса Давыдова, Матвея Платова. Ими казаки из похода в поход отмеряли поровну – мякиш жизни и корку смерти. Чтобы выковать такие клинки, мало знать, как. Надо самому быть равным той силе, которой касается рука, и говорить с ней на одном языке. «Я понял сталь, - не без гордости признается Николай Николаевич. – И она подпустила меня к себе».

Глаза того, кто был с тобой всегда. Волосы цвета снега на полуденном солнце. Жизнь – десятерым хватит и детям их останется. «Хозяин тайги» - охотник-промысловик. «Бог огня» - кочегар. «Первый после священника» - кузнец-оружейник. Не по чину брату-солдату подневольный «зоновский» ножик, отдал свой – особым способом сделанный – таежный, а тот, даром, что мужской, охотничий, перекочевал на кухню да и прикипел к женским рукам. «Ему жена сказала, мол, ножик-то теплый, - рассказывает Николай Николаевич. – Казалось бы, оружие должно быть «холодным», ан нет, будет оно таким, каким откует его мастер. У моих клинков на острие – добро».

Поднимется малец. В год – крепко как в седло – сядет на отцовы плечи. В семь - заиграется с двумя палками-шашечками – закружится как в танце – один против всех. В четырнадцать - примет первый настоящий бой, и если вернется вновь на следующую тренировку, значит, не зря ждала его отцова сабля. Значит, вот для кого сталь открывала «самое себя» кузнецу-самоучке. И пока живая руда крови мать-сырой земли, огнем и водой переплавленная в душу, как не гни ее - все едино разогнется без единой зазубрины, будет и вопрос, адресованный через века далеким предкам, и будет ответ, откованный в молитву-заговор: моему роду нет переводу.

Катя Ворон, E-Rostov